Обряды и предел смирения разума

Толстой честно проходит путь исполнения обрядов: службы, посты, говение — «жертвы во имя хорошего», смиряющие гордость ума. Но осмысливание имеет предел: две трети служб либо не имеют объяснения, либо объяснить их можно только солгав. Перелом — причастие: требование повторить, «что то, что я буду глотать, есть истинное тело и кровь», режет по сердцу; он смиряется один раз — и больше идти не может.

Evidence

Вставая рано к церковной службе, я знал, что делал хорошо уже только потому, что для смирения своей гордости ума, для сближения с моими предками и современниками, для того, чтобы, во имя искания смысла жизни, я жертвовал своим телесным спокойствием.
— «Исповедь», гл. XIII

молитвы эти и другие, как херувимская и всё таинство проскомидии или «взбранной воеводе» и т. п., почти две трети всех служб или вовсе не имели объяснений, или я чувствовал, что я, подводя им объяснения, лгу и тем совсем разрушаю свое отношение к богу, теряя совершенно всякую возможность веры.
— «Исповедь», гл. XIV

Но когда я подошел к царским дверям и священник заставил меня повторить то, что я верю, что то, что я буду глотать, есть истинное тело и кровь, меня резнуло по сердцу; это мало что фальшивая нота, это жестокое требование кого-то такого, который, очевидно, никогда и не знал, что такое вера.
— «Исповедь», гл. XIV

Я смирился, проглотил эту кровь и тело без кощунственного чувства, с желанием поверить, но удар уже был нанесен. И зная вперед, что ожидает меня, я уже не мог идти в другой раз.
— «Исповедь», гл. XIV