Исповедь, глава X

RU (ПСС т. 23, canonical)

Я понимал это, но от этого мне было не легче.

Я готов был принять теперь всякую веру, только бы она не требовала от меня прямого отрицания разума, которое было бы ложью. И я изучал и буддизм, и магометанство по книгам, и более всего христианство и по книгам, и по живым людям, окружавшим меня.

Я, естественно, обратился прежде всего к верующим людям моего круга, к людям ученым, к православным богословам, к монахам-старцам, к православным богословам нового оттенка и даже к так называемым новым христианам, исповедующим спасение верою в искупление. И я ухватывался за этих верующих и допрашивал их о том, как они верят и в чем видят смысл жизни.

Несмотря на то, что я делал всевозможные уступки, избегал всяких споров, я не мог принять веры этих людей, — я видел, что то, что выдавали они за веру, было не объяснение, а затемнение смысла жизни, и что сами они утверждали свою веру не для того, чтоб ответить на тот вопрос жизни, который привел меня к вере, а для каких-то других, чуждых мне целей.

Помню мучительное чувство ужаса возвращения к прежнему отчаянию после надежды, которое я испытывал много и много раз в сношениях с этими людьми. Чем больше, подробнее они излагали мне свои вероучения, тем яснее я видел их заблуждение и потерю моей надежды найти в их вере объяснение, смысла жизни.

Не то, что в изложении своего вероучения они примешивали к всегда бывшим мне близкими христианским истинам еще много ненужных и неразумных вещей, — не это оттолкнуло меня; но меня оттолкнуло то, что жизнь этих людей была та же, как и моя, с тою только разницей, что она не соответствовала тем самым началам, которые они излагали в своем вероучении. Я ясно чувствовал, что они обманывают себя и что у них, так же как у меня, нет другого смысла жизни, как того, чтобы жить, пока живется, и брать все, что может взять рука. Я видел это по тому, что если б у них был тот смысл, при котором уничтожается страх лишений, страданий и смерти, то они бы не боялись их. А они, эти верующие нашего круга, точно так же, как и я, жили в избытке, старались увеличить или сохранить его, боялись лишений, страданий, смерти, и так же, как я и все мы, неверующие, жили, удовлетворяя похотям, жили так же дурно, если не хуже, чем неверующие.

Никакие рассуждения не могли убедить меня в истинности их веры. Только действия такие, которые бы показывали, что у них есть смысл жизни такой, при котором страшные мне нищета, болезнь, смерть не страшны им, могли бы убедить меня. А таких действий я не видел между этими разнообразными верующими нашего круга. Я видал такие действия, напротив, между людьми нашего круга самыми неверующими, но никогда между так называемыми верующими нашего круга.

И я понял, что вера этих людей — не та вера, которой я искал, что их вера не есть вера, а только одно из эпикурейских утешений в жизни. Я понял, что эта вера годится, может быть, хоть не для утешения, а для некоторого рассеяния раскаивающемуся Соломону на смертном одре, но она не может годиться для огромного большинства человечества, которое призвано не потешаться, пользуясь трудами других, а творить жизнь. Для того чтобы всё человечество могло жить, для того чтоб оно продолжало жизнь, придавая ей смысл, у них, у этих миллиардов, должно быть другое, настоящее знание веры. Ведь не то, что мы с Соломоном и Шопенгауэром не убили себя, не это убедило меня в существовании веры, а то, что жили эти миллиарды и живут и нас с Соломонами вынесли на своих волнах жизни.

И я стал сближаться с верующими из бедных, простых, неученых людей, с странниками, монахами, раскольниками, мужиками. Вероучение этих людей из народа было тоже христианское, как вероучение мнимоверующих из нашего круга. К истинам христианским примешано было тоже очень много суеверий, но разница была в том, что суеверия верующих нашего круга были совсем ненужны им, не вязались с их жизнью, были только своего рода эпикурейскою потехой; суеверия же верующих из трудового народа были до такой степени связаны с их жизнью, что нельзя было себе представить их жизни без этих суеверий, — они были необходимым условием этой жизни. Вся жизнь верующих нашего круга была противоречием их вере, а вся жизнь людей верующих и трудящихся была подтверждением того смысла жизни, который давало знание веры. И я стал вглядываться в жизнь и верования этих людей, и чем больше я вглядывался, тем больше убеждался, что у них есть настоящая вера, что вера их необходима для них и одна дает им смысл и возможность жизни. В противуположность того, что я видел в нашем кругу, где возможна жизнь без веры и где из тысячи едва ли один признает себя верующим, в их среде едва ли один неверующий на тысячи. В противуположность того, что я видел в нашем кругу, где вся жизнь проходит в праздности, потехах и недовольстве жизнью, я видел, что вся жизнь этих людей, проходила в тяжелом труде, и они были менее недовольны жизнью, чем богатые. В противуположность тому, что люди нашего круга противились и негодовали на судьбу за лишения и страдания, эти люди принимали болезни и горести без всякого недоумения, противления, а с спокойною и твердою уверенностью в том, что всё это должно быть и не может быть иначе, что всё это — добро. В противуположность тому, что чем мы умнее, тем менее понимаем смысл жизни и видим какую-то злую насмешку в том, что мы страдаем и умираем, эти люди живут, страдают и приближаются к смерти с спокойствием, чаще же всего с радостью. В противуположность тому, что спокойная смерть, смерть без ужаса и отчаяния, есть самое редкое исключение в нашем круге, смерть неспокойная, непокорная и нерадостная есть самое редкое исключение среди народа. И таких людей, лишенных всего того, что для нас с Соломоном есть единственное благо жизни, и испытывающих при этом величайшее счастье, — многое множество. Я оглянулся шире вокруг себя. Я вгляделся в жизнь прошедших и современных огромных масс людей. И я видел таких, понявших смысл жизни, умеющих жить и умирать, не двух, трех, десять, а сотни, тысячи, миллионы. И все они, бесконечно различные по своему нраву, уму, образованию, положению, все одинаково и совершенно противуположно моему неведению знали смысл жизни и смерти, спокойно трудились, переносили лишения и страдания, жили и умирали, видя в этом не суету, а добро.

И я полюбил этих людей. Чем больше я вникал в их жизнь живых людей и жизнь таких же умерших людей, про которых читал и слышал, тем больше я любил их, и тем легче мне самому становилось жить. Я жил так года два, и со мной случился переворот, который давно готовился во мне и задатки которого всегда были во мне. Со мной случилось то, что жизнь нашего круга — богатых, ученых — не только опротивела мне, но потеряла всякий смысл. Все наши действия, рассуждения, наука, искусства — всё это предстало мне как баловство. Я понял, что искать смысла в этом нельзя. Действия же трудящегося народа, творящего жизнь, представились мне единым настоящим делом. И я понял, что смысл, придаваемый этой жизни, есть истина, и я принял его.

EN (Maude)

I UNDERSTOOD this, but it made matters no better for me. I was now ready to accept any faith if only it did not demand of me a direct denial of reason—which would be a falsehood. And I studied Buddhism and Mohammedanism from books, and most of all I studied Christianity both from books and from the people around me.

Naturally I first of all turned to the Orthodox of my circle, to people who were learned: to Church theologians, monks, to theologians of the newest shade, and even to Evangelicals who profess salvation by belief in the Redemption. And I seized on these believers and questioned them as to their beliefs and their understanding of the meaning of life.

But though I made all possible concessions, and avoided all disputes, I could not accept the faith of these people. I saw that what they gave out as their faith did not explain the meaning of life but obscured it, and that they themselves affirm their belief not to answer that question of life which brought me to faith, but for some other aims alien to me.

I remember the painful feeling of fear of being thrown back into my former state of despair, after the hope I often and often experienced in my intercourse with these people.

The more fully they explained to me their doctrines, the more clearly did I perceive their error and realized that my hope of finding in their belief an explanation of the meaning of life was vain.

It was not that in their doctrines they mixed many unnecessary and unreasonable things with the Christian truths that had always been near to me: that was not what repelled me. I was repelled by the fact that these people's lives were like my own, with only this difference—that such a life did not correspond to the principles they expounded in their teachings. I clearly felt that they deceived themselves and that they, like myself, found no other meaning in life than to live while life lasts, taking all one's hands can seize. I saw this because if they had had a meaning which destroyed the fear of loss, suffering, and death, they would not have feared these things. But they, these believers of our circle, just like myself, living in sufficiency and superfluity, tried to increase or preserve them, feared privations, suffering, and death, and just like myself and all of us unbelievers, lived to satisfy their desires, and lived just as badly, if not worse, than the unbelievers.

No arguments could convince me of the truth of their faith. Only deeds which showed that they saw a meaning in life making what was so dreadful to me—poverty, sickness, and death—not dreadful to them, could convince me. And such deeds I did not see among the various believers in our circle. On the contrary, I saw such deeds done by people of our circle who were the most unbelieving, but never by our so-called believers.

And I understood that the belief of these people was not the faith I sought, and that their faith is not a real faith but an epicurean consolation in life.

I understood that that faith may perhaps serve, if not for a consolation at least for some distraction for a repentant Solomon on his death-bed, but it cannot serve for the great majority of mankind, who are called on not to amuse themselves while consuming the labour of others but to create life.

For all humanity to be able to live, and continue to live attributing a meaning to life, they, those milliards, must have a different, a real, knowledge of faith. Indeed, it was not the fact that we, with Solomon and Schopenhauer, did not kill ourselves that convinced me of the existence of faith, but the fact that those milliards of people have lived and are living, and have borne Solomon and us on the current of their lives.

And I began to draw near to the believers among the poor, simple, unlettered folk: pilgrims, monks, sectarians, and peasants. The faith of these common people was the same Christian faith as was professed by the pseudo-believers of our circle. Among them, too, I found a great deal of superstition mixed with the Christian truths; but the difference was that the superstitions of the believers of our circle were quite unnecessary to them and were not in conformity with their lives, being merely a kind of epicurean diversion; but the superstitions of the believers among the labouring masses conformed so with their lives that it was impossible to imagine them to oneself without those superstitions, which were a necessary condition of their life. The whole life of believers in our circle was a contradiction of their faith, but the whole life of the working-folk believers was a confirmation of the meaning of life which their faith gave them. And I began to look well into the life and faith of these people, and the more I considered it the more I became convinced that they have a real faith which is a necessity to them and alone gives their life a meaning and makes it possible for them to live. In contrast with what I had seen in our circle—where life without faith is possible and where hardly one in a thousand acknowledges himself to be a believer—among them there is hardly one unbeliever in a thousand. In contrast with what I had seen in our circle, where the whole of life is passed in idleness, amusement, and dissatisfaction, I saw that the whole life of these people was passed in heavy labour, and that they were content with life. In contradistinction to the way in which people of our circle oppose fate and complain of it on account of deprivations and sufferings, these people accepted illness and sorrow without any perplexity or opposition, and with a quiet and firm conviction that all is good. In contradistinction to us, who the wiser we are the less we understand the meaning of life, and see some evil irony in the fact that we suffer and die, these folk live and suffer, and they approach death and suffering with tranquillity and in most cases gladly. In contrast to the fact that a tranquil death, a death without horror and despair, is a very rare exception in our circle, a troubled, rebellious, and unhappy death is the rarest exception among the people. And such people, lacking all that for us and for Solomon is the only good of life and yet experiencing the greatest happiness, are a great multitude. I looked more widely around me. I considered the life of the enormous mass of the people in the past and the present. And of such people, understanding the meaning of life and able to live and to die, I saw not two or three, or tens, but hundreds, thousands, and millions. And they all—endlessly different in their manners, minds, education, and position, as they were—all alike, in complete contrast to my ignorance, knew the meaning of life and death, laboured quietly, endured deprivations and sufferings, and lived and died seeing therein not vanity but good.

And I learnt to love these people. The more I came to know their life, the life of those who are living and of others who are dead of whom I read and heard, the more I loved them and the easier it became for me to live. So I went on for about two years, and a change took place in me which had long been preparing and the promise of which had always been in me. It came about that the life of our circle, the rich and learned, not merely became distasteful to me, but lost all meaning in my eyes. All our actions, discussions, science and art, presented itself to me in a new light. I understood that it is all merely self-indulgence, and that to find a meaning in it is impossible; while the life of the whole labouring people, the whole of mankind who produce life, appeared to me in its true significance. I understood that that is life itself, and that the meaning given to that life is true: and I accepted it.