Исповедь, глава VIII
RU (ПСС т. 23, canonical)
Все эти сомнения, которые теперь я в состоянии высказать более или менее связно, тогда я не мог бы высказать. Тогда я только чувствовал, что, как ни логически неизбежны были мои, подтверждаемые величайшими мыслителями, выводы о тщете жизни, в них было что-то неладно. В самом ли рассуждении, в постановке ли вопроса, я не знал; я чувствовал только, что убедительность разумная была совершенная, но что ее было мало. Все эти доводы не могли убедить меня так, чтоб я сделал то, что вытекало из моих рассуждений, т. е. чтоб я убил себя. И я бы сказал неправду, если бы сказал, что я разумом пришел к тому, к чему я пришел, и не убил себя. Разум работал, но работало и еще что-то другое, что я не могу назвать иначе, как сознанием жизни. Работала еще та сила, которая заставляла меня обращать внимание на то, а не на это, и эта-то сила и вывела меня из моего отчаянного положения и совершенно иначе направила разум. Эта сила заставила меня обратить внимание на то, что я с сотнями подобных мне людей не есть всё человечество, что жизни человечества я еще не знаю.
Оглядывая тесный кружок сверстных мне людей, я видел только людей, не понимавших вопроса, понимавших и заглушавших вопрос пьянством жизни, понявших и прекращавших жизнь и понявших и по слабости доживавших отчаянную жизнь. И я не видал иных. Мне казалось, что тот тесный кружок ученых, богатых и досужих людей, к которому я принадлежал, составляет всё человечество, а что те миллиарды живших и живых, это — так, какие-то скоты — не люди.
Как ни странно, ни неимоверно-непонятно кажется мне теперь то, как мог я, рассуждая про жизнь, просмотреть окружавшую меня со всех сторон жизнь человечества, как я мог до такой степени смешно заблуждаться, чтобы думать, что жизнь моя, Соломонов и Шопенгауэров есть настоящая, нормальная жизнь, а жизнь миллиардов есть не стоящее внимания обстоятельство, как ни странно это мне теперь, я вижу, что это было так. В заблуждении гордости своего ума мне так казалось несомненным, что мы с Соломоном и Шопенгауэром поставили вопрос так верно и истинно, что другого ничего быть не может, так несомненно казалось, что все эти миллиарды принадлежат к тем, которые еще не дошли до постижения всей глубины вопроса, что я искал смысла своей жизни и ни разу не подумал: «да какой же смысл придают и придавали своей жизни все миллиарды, жившие и живущие на свете?»
Я долго жил в этом сумасшествии, особенно свойственном, не на словах, но на деле, нам — самым либеральным и ученым людям. Но благодаря ли моей какой-то странной физической любви к настоящему рабочему народу, заставившей меня понять его и увидать, что он не так глуп, как мы думаем, или благодаря искренности моего убеждения в том, что я ничего не могу знать, как то, что самое лучшее, что я могу сделать — это повеситься, я чуял, что если я хочу жить и понимать смысл жизни, то искать этого смысла жизни мне надо не у тех, которые потеряли смысл жизни и хотят убить себя, а у тех миллиардов отживших и живых людей, которые делают жизнь и на себе несут свою и нашу жизнь. И я оглянулся на огромные массы отживших и живущих простых, не ученых и не богатых людей и увидал совершенно другое. Я увидал, что все эти миллиарды живших и живущих людей, все, за редкими исключениями, не подходят к моему делению, что признать их непонимающими вопроса я не могу, потому что они сами ставят его и с необыкновенной ясностью отвечают на него. Признать их эпикурейцами тоже не могу, потому что жизнь их слагается больше из лишений и страданий, чем наслаждений; признать же их неразумно доживающими бессмысленную жизнь могу еще меньше, так как всякий акт их жизни и самая смерть объясняются ими. Убивать же себя они считают величайшим злом. Оказывалось, что у всего человечества есть какое-то не признаваемое и презираемое мною знание смысла жизни. Выходило то, что знание разумное не дает смысла жизни, исключает жизнь; смысл же, придаваемый жизни миллиардами людей, всем человечеством, зиждется на каком-то презренном, ложном знании.
Разумное знание в лице ученых и мудрых отрицает смысл жизни, а огромные массы людей, всё человечество — признают этот смысл в неразумном знании. И это неразумное знание есть вера, та самая, которую я не мог не откинуть. Это бог 1 и 3, это творение в 6 дней, дьяволы и ангелы и всё то, чего я не могу принять, пока я не сошел с ума.
Положение мое было ужасно. Я знал, что я ничего не найду на пути разумного знания, кроме отрицания жизни, а там в вере — ничего, кроме отрицания разума, которое еще невозможнее, чем отрицание жизни. По разумному знанию выходило так, что жизнь есть зло, и люди знают это, от людей зависит не жить, а они жили и живут, и сам я жил, хотя и знал уже давно то, что жизнь бессмысленна и есть зло. По вере выходило, что для того, чтобы понять смысл жизни, я должен отречься от разума, того самого, для которого нужен смысл.
EN (Maude)
ALL these doubts, which I am now able to express more or less systematically, I could not then have expressed. I then only felt that however logically inevitable were my conclusions concerning the vanity of life, confirmed as they were by the greatest thinkers, there was something not right about them. Whether it was in the reasoning itself or in the statement of the question I did not know—I only felt that the conclusion was rationally convincing, but that that was insufficient. All these conclusions could not so convince me as to make me do what followed from my reasoning, that is to say, kill myself. And I should have told an untruth had I, without killing myself, said that reason had brought me to the point I had reached. Reason worked, but something else was also working which I can only call a consciousness of life. A force was working which compelled me to turn my attention to this and not to that; and it was this force which extricated me from my desperate situation and turned my mind in quite another direction. This force compelled me to turn my attention to the fact that I and a few hundred similar people are not the whole of mankind, and that I did not yet know the life of mankind.
Looking at the narrow circle of my equals, I saw only people who had not understood the question, or who had understood it and drowned it in life's intoxication, or had understood it and ended their lives, or had understood it and yet from weakness were living out their desperate life. And I saw no others. It seemed to me that that narrow circle of rich, learned, and leisured people to which I belonged formed the whole of humanity, and that those milliards of others who have lived and are living were cattle of some sort—not real people.
Strange, incredibly incomprehensible as it now seems to me that I could, while reasoning about life, overlook the whole life of mankind that surrounded me on all sides; that I could to such a degree blunder so absurdly as to think that my life, and Solomon's and Schopenhauer's, is the real, normal life, and that the life of the milliards is a circumstance undeserving of attention—strange as this now is to me, I see that so it was. In the delusion of my pride of intellect it seemed to me so indubitable that I and Solomon and Schopenhauer had stated the question so truly and exactly that nothing else was possible—so indubitable did it seem that all those milliards consisted of men who had not yet arrived at an apprehension of all the profundity of the question—that I sought for the meaning of my life without it once occurring to me to ask: 'But what meaning is and has been given to their lives by all the milliards of common folk who live and have lived in the world?'
I long lived in this state of lunacy, which, in fact if not in words, is particularly characteristic of us very liberal and learned people. But thanks either to the strange physical affection I have for the real labouring people, which compelled me to understand them and to see that they are not so stupid as we suppose, or thanks to the sincerity of my conviction that I could know nothing beyond the fact that the best I could do was to hang myself, at any rate I instinctively felt that if I wished to live and understand the meaning of life, I must seek this meaning not among those who have lost it and wish to kill themselves, but among those milliards of the past and the present who make life and who support the burden of their own lives and of ours also. And I considered the enormous masses of those simple, unlearned, and poor people who have lived and are living and I saw something quite different. I saw that, with rare exceptions, all those milliards who have lived and are living do not fit into my divisions, and that I could not class them as not understanding the question, for they themselves state it and reply to it with extraordinary clearness. Nor could I consider them epicureans, for their life consists more of privations and sufferings than of enjoyments. Still less could I consider them as irrationally dragging on a meaningless existence, for every act of their life, as well as death itself, is explained by them. To kill themselves they consider the greatest evil. It appeared that all mankind had a knowledge, unacknowledged and despised by me, of the meaning of life. It appeared that reasonable knowledge does not give the meaning of life, but excludes life: while the meaning attributed to life by milliards of people, by all humanity, rests on some despised pseudo-knowledge.
Rational knowledge, presented by the learned and wise, denies the meaning of life, but the enormous masses of men, the whole of mankind, receive that meaning in irrational knowledge. And that irrational knowledge is faith, that very thing which I could not but reject. It is God, One in Three; the creation in six days; the devils and angels, and all the rest that I cannot accept as long as I retain my reason.
My position was terrible. I knew I could find nothing along the path of reasonable knowledge except a denial of life; and there—in faith—was nothing but a denial of reason, which was yet more impossible for me than a denial of life. From rational knowledge it appeared that life is an evil, people know this and it is in their power to end life; yet they lived and still live, and I myself live, though I have long known that life is senseless and an evil. By faith it appears that in order to understand the meaning of life I must renounce my reason, the very thing for which alone a meaning is required.