Исповедь, глава VII

RU (ПСС т. 23, canonical)

Не найдя разъяснения в знании, я стал искать этого разъяснения в жизни, надеясь в людях, окружающих меня, найти его, и я стал наблюдать людей — таких же, как я, как они живут вокруг меня и как они относятся к этому вопросу, приведшему меня к отчаянию.

И вот что я нашел у людей, находящихся в одном со мною положении по образованию и образу жизни.

Я нашел, что для людей моего круга есть четыре выхода из того ужасного положения, в котором мы все находимся.

Первый выход есть выход неведения. Он состоит в том, чтобы не знать, не понимать того, что жизнь есть зло и бессмыслица. Люди этого разряда — большею частью женщины, или очень молодые, или очень тупые люди — еще не поняли того вопроса жизни, который представился Шопенгауэру, Соломону, Будде. Они не видят ни дракона, ожидающего их, ни мышей, подтачивающих кусты, за которые они держатся, и лижут капли меду. Но они лижут эти капли меда только до времени: что-нибудь обратит их внимание на дракона и мышей, и — конец их лизанью. От них мне нечему научиться, нельзя перестать знать того, что знаешь.

Второй выход — это выход эпикурейства. Он состоит в том, чтобы, зная безнадежность жизни, пользоваться покамест теми благами, какие есть, не смотреть ни на дракона, ни на мышей, а лизать мед самым лучшим образом, особенно если его на кусте попалось много. Соломон выражает этот выход так:

«И похвалил я веселье, потому что нет лучшего для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться: это сопровождает его в трудах во дни жизни его, которые дал ему бог под солнцем.

«Итак, иди ешь с веселием хлеб твой и пей в радости сердца вино твое... Наслаждайся жизнью с женщиною, которую любишь, во все дни суетной жизни твоей, во все суетные дни твои, потому что это — доля твоя в жизни и в трудах твоих, какими ты трудишься под солнцем... Всё, что может рука твоя по силам делать, делай, потому что в могиле, куда ты поидешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости».

Этого второго вывода придерживается большинство людей нашего круга. Условия, в которых они находятся, делают то, что благ у них больше, чем зол, а нравственная тупость дает им возможность забывать, что выгода их положения случайна, что всем нельзя иметь 1000 женщин и дворцов, как Соломон, что на каждого человека с 1000 жен есть 1000 людей без жен, и на каждый дворец есть 1000 людей, в поте лица строящих его, и что та случайность, которая нынче сделала меня Соломоном, завтра может сделать меня рабом Соломона. Тупость же воображения этих людей дает им возможность забывать про то, что не дало покоя Будде — неизбежность болезни, старости и смерти, которая не нынче-завтра разрушит все эти удовольствия. То, что некоторые из этих людей утверждают, что тупость их мысли и воображения есть философия, которую они называют позитивной, не выделяет их, на мой взгляд, из разряда тех, которые, не видя вопроса, лижут мед. И этим людям я не мог подражать: не имея их тупости воображения, я не мог ее искусственно произвести в себе. Я не мог, как не может всякий живой человек, оторвать глаз от мышей и дракона, когда он раз увидал их.

Третий выход есть выход силы и энергии. Он состоит в том, чтобы, поняв, что жизнь есть зло и бессмыслица, уничтожить ее. Так поступают редкие сильные и последовательные люди. Поняв всю глупость шутки, какая над ними сыграна, и поняв, что блага умерших паче благ живых и что лучше всего не быть, так и поступают и кончают сразу эту глупую шутку, благо есть средства: петля на шею, вода, нож, чтоб им проткнуть сердце, поезды на железных дорогах. И людей из нашего круга, поступающих так, становится всё больше и больше. И поступают люди так большею частью в самый лучший период жизни, когда силы души находятся в самом расцвете, а унижающих человеческий разум привычек еще усвоено мало. Я видел, что это самый достойный выход, и хотел поступить так.

Четвертый выход есть выход слабости. Он состоит в том, чтобы, понимая зло и бессмысленность жизни, продолжать тянуть ее, зная вперед, что ничего из нее выйти не может. Люди этого разбора знают, что смерть лучше жизни, но, не имея сил поступить разумно — поскорее кончить обман и убить себя, чего-то как будто ждут. Это есть выход слабости, ибо если я знаю лучшее и оно в моей власти, почему не отдаться лучшему?.. Я находился в этом разряде.

Так люди моего разбора четырьмя путями спасаются от ужасного противоречия. Сколько я ни напрягал своего умственного внимания, кроме этих четырех выходов я не видал еще иного. Один выход: не понимать того, что жизнь есть бессмыслица, суета и зло и что лучше не жить. Я не мог не знать этого и, когда раз узнал, не мог закрыть на это глаза. Другой выход — пользоваться жизнью такою, какая есть, не думая о будущем. И этого не мог сделать. Я, как Сакиа-Муни, не мог ехать на охоту, когда знал, что есть старость, страдания, смерть. Воображение у меня было слишком живо. Кроме того, я не мог радоваться минутной случайности, кинувшей на мгновение наслаждение на мою долю. Третий выход: поняв, что жизнь есть зло и глупость, прекратить, убить себя. Я понял это, но почему-то всё еще не убивал себя. Четвертый выход — жить в положении Соломона, Шопенгауэра — знать, что жизнь есть глупая, сыгранная надо мною шутка, и все-таки жить, умываться, одеваться, обедать, говорить и даже книжки писать. Это было для меня отвратительно, мучительно, но я оставался в этом положении.

Теперь я вижу, что если я не убил себя, то причиной тому было смутное сознание несправедливости моих мыслей. Как ни убедителен и несомненен казался мне ход моей мысли и мыслей мудрых, приведших нас к признанию бессмыслицы жизни, во мне оставалось неясное сомнение в истинности исходной точки моего рассуждения.

Оно было такое: Я, мой разум — признали, что жизнь неразумна. Если нет высшего разума (а его нет, и ничто доказать его не может), то разум есть творец жизни для меня. Не было бы разума, не было бы для меня и жизни. Как же этот разум отрицает жизнь, а он сам творец жизни? Или, с другой стороны: если бы не было жизни, не было бы и моего разума, — стало быть, разум есть сын жизни. Жизнь есть всё. Разум есть плод жизни, и разум этот отрицает самую жизнь. Я чувствовал, что тут что-то неладно.

Жизнь есть бессмысленное зло, это несомненно, — говорил я себе. — Но я жил, живу еще, и жило и живет всё человечество. Как же так? Зачем же оно живет, когда может не жить? Что ж, я один с Шопенгауэром так умен, что понял бессмысленность и зло жизни?

Рассуждение о суете жизни не так хитро, и его делают давно и все самые простые люди, а жили и живут. Что ж, они-то все живут и никогда и не думают сомневаться в разумности жизни?

Мое знание, подтвержденное мудростью мудрецов, открыло мне, что всё на свете — органическое и неорганическое — всё необыкновенно умно устроено, только мое одно положение глупо. А эти дураки — огромные массы простых людей — ничего не знают насчет того, как всё органическое и неорганическое устроено на свете, а живут, и им кажется, что жизнь их очень разумно устроена!

И мне приходило в голову: а что как я чего-нибудь еще не знаю? Ведь точно так поступает незнание. Незнание ведь всегда это самое говорит. Когда оно не знает чего-нибудь, оно говорит, что глупо то, чего оно не знает. В самом деле выходит так, что есть человечество целое, которое жило и живет, как будто понимая смысл своей жизни, ибо, не понимая его, оно не могло бы жить, а я говорю, что вся эта жизнь бессмыслица, и не могу жить.

Никто не мешает нам с Шопенгауэром отрицать жизнь. Но тогда убей себя — и не будешь рассуждать. Не нравится тебе жизнь, убей себя. А живешь, не можешь понять смысла жизни, так прекрати ее, а не вертись в этой жизни, рассказывая и расписывая, что ты не понимаешь жизни. Пришел в веселую компанию, всем очень хорошо, все знают, что они делают, а тебе скучно и противно, так уйди.

Ведь в самом деле, что же такое, мы, убежденные в необходимости самоубийства и не решающиеся совершить его, как не самые слабые, непоследовательные и, говоря попросту, глупые люди, носящиеся с своею глупостью, как дурак с писаной торбой?

Ведь наша мудрость, как ни несомненно верна она, не дала нам знания смысла нашей жизни. Всё же человечество, делающее жизнь, миллионы — не сомневаются в смысле жизни.

В самом деле, с тех давних, давних пор, как есть жизнь, о которой я что-нибудь да знаю, жили люди, зная то рассуждение о тщете жизни, которое мне показало ее бессмыслицу, и все-таки жили, придавая ей какой-то смысл. С тех пор как началась какая-нибудь жизнь людей, у них уже был этот смысл жизни, и они вели эту жизнь, дошедшую до меня. Всё, что есть во мне и около меня, всё это — плод их знания жизни. Те самые орудия мысли, которыми я обсуждаю эту жизнь и осуждаю ее, всё это не мной, а ими сделано. Сам я родился, воспитался, вырос благодаря им. Они выкопали железо, научили рубить лес, приручили коров, лошадей, научили сеять, научили жить вместе, урядили нашу жизнь; они научили меня думать, говорить. И я-то, их произведение, ими вскормленный, вспоенный, ими наученный, их мыслями и словами думающий, доказал им, что они — бессмыслица! «Тут что-то не так, — говорил я себе. — Где-нибудь я ошибся». Но в чем была ошибка, я никак не мог найти.

EN (Maude)

NOT finding an explanation in science I began to seek for it in life, hoping to find it among the people around me. And I began to observe how the people around me—people like myself—lived, and what their attitude was to this question which had brought me to despair.

And this is what I found among people who were in the same position as myself as regards education and manner of life.

I found that for people of my circle there were four ways out of the terrible position in which we are all placed.

The first was that of ignorance. It consists in not knowing, not understanding, that life is an evil and an absurdity. People of this sort—chiefly women, or very young or very dull people—have not yet understood that question of life which presented itself to Schopenhauer, Solomon, and Buddha. They see neither the dragon that awaits them nor the mice gnawing the shrub by which they are hanging, and they lick the drops of honey. But they lick those drops of honey only for a while: something will turn their attention to the dragon and the mice, and there will be an end to their licking. From them I had nothing to learn—one cannot cease to know what one does know.

The second way out is epicureanism. It consists, while knowing the hopelessness of life, in making use meanwhile of the advantages one has, disregarding the dragon and the mice, and licking the honey in the best way, especially if there is much of it within reach. Solomon expresses this way out thus: 'Then I commended mirth, because a man hath no better thing under the sun, than to eat, and to drink, and to be merry: and that this should accompany him in his labour the days of his life, which God giveth him under the sun.

'Therefore eat thy bread with joy and drink thy wine with a merry heart. ... Live joyfully with the wife whom thou lovest all the days of the life of thy vanity ... for this is thy portion in life and in thy labours which thou takest under the sun. ... Whatsoever thy hand findeth to do, do it with thy might, for there is not work, nor device, nor knowledge, nor wisdom, in the grave, whither thou goest.'

That is the way in which the majority of people of our circle make life possible for themselves. Their circumstances furnish them with more of welfare than of hardship, and their moral dullness makes it possible for them to forget that the advantage of their position is accidental, and that not everyone can have a thousand wives and palaces like Solomon, that for everyone who has a thousand wives there are a thousand without a wife, and that for each palace there are a thousand people who have to build it in the sweat of their brows; and that the accident that has to-day made me a Solomon may to-morrow make me a Solomon's slave. The dullness of these people's imagination enables them to forget the things that gave Buddha no peace—the inevitability of sickness, old age, and death, which to-day or to-morrow will destroy all these pleasures.

So think and feel the majority of people of our day and our manner of life. The fact that some of these people declare the dullness of their thoughts and imaginations to be a philosophy, which they call Positive, does not remove them, in my opinion, from the ranks of those who, to avoid seeing the question, lick the honey. I could not imitate these people; not having their dullness of imagination I could not artificially produce it in myself. I could not tear my eyes from the mice and the dragon, as no vital man can after he has once seen them.

The third escape is that of strength and energy. It consists in destroying life, when one has understood that it is an evil and an absurdity. A few exceptionally strong and consistent people act so. Having understood the stupidity of the joke that has been played on them, and having understood that it is better to be dead than to be alive, and that it is best of all not to exist, they act accordingly and promptly end this stupid joke, since there are means: a rope round one's neck, water, a knife to stick into one's heart, or the trains on the railways; and the number of those of our circle who act in this way becomes greater and greater, and for the most part they act so at the best time of their life, when the strength of their mind is in full bloom and few habits degrading to the mind have as yet been acquired.

The fourth way out is that of weakness. It consists in seeing the truth of the situation and yet clinging to life, knowing in advance that nothing can come of it. People of this kind know that death is better than life, but not having the strength to act rationally—to end the deception quickly and kill themselves—they seem to wait for something. This is the escape of weakness, for if I know what is best and it is within my power, why not yield to what is best? ... I found myself in that category.

So people of my class evade the terrible contradiction in four ways. Strain my attention as I would, I saw no way except those four. One way was not to understand that life is senseless, vanity, and an evil, and that it is better not to live. I could not help knowing this, and when I once knew it could not shut my eyes to it. The second way was to use life such as it is without thinking of the future. And I could not do that. I, like Sakya Muni, could not ride out hunting when I knew that old age, suffering, and death exist. My imagination was too vivid. Nor could I rejoice in the momentary accidents that for an instant threw pleasure to my lot. The third way, having understood that life is evil and stupid, was to end it by killing oneself. I understood that, but somehow still did not kill myself. The fourth way was to live like Solomon and Schopenhauer—knowing that life is a stupid joke played upon us, and still to go on living, washing oneself, dressing, dining, talking, and even writing books. This was to me repulsive and tormenting, but I remained in that position.

I see now that if I did not kill myself it was due to some dim consciousness of the invalidity of my thoughts. However convincing and indubitable appeared to me the sequence of my thoughts and of those of the wise that have brought us to the admission of the senselessness of life, there remained in me a vague doubt of the justice of my conclusion.

It was like this: I, my reason, have acknowledged that life is senseless. If there is nothing higher than reason (and there is not: nothing can prove that there is), then reason is the creator of life for me. If reason did not exist there would be for me no life. How can reason deny life when it is the creator of life? Or to put it the other way: were there no life, my reason would not exist; therefore reason is life's son. Life is all. Reason is its fruit yet reason rejects life itself! I felt that there was something wrong here.

Life is a senseless evil, that is certain, said I to myself. Yet I have lived and am still living, and all mankind lived and lives. How is that? Why does it live, when it is possible not to live? Is it that only I and Schopenhauer are wise enough to understand the senselessness and evil of life?

The reasoning showing the vanity of life is not so difficult, and has long been familiar to the very simplest folk; yet they have lived and still live. How is it they all live and never think of doubting the reasonableness of life?

My knowledge, confirmed by the wisdom of the sages, has shown me that everything on earth—organic and inorganic—is all most cleverly arranged—only my own position is stupid. And those fools—the enormous masses of people—know nothing about how everything organic and inorganic in the world is arranged; but they live, and it seems to them that their life is very wisely arranged! ...

And it struck me: 'But what if there is something I do not yet know? Ignorance behaves just in that way. Ignorance always says just what I am saying. When it does not know something, it says that what it does not know is stupid. Indeed, it appears that there is a whole humanity that lived and lives as if it understood the meaning of its life, for without understanding it it could not live; but I say that all this life is senseless and that I cannot live.

'Nothing prevents our denying life by suicide. Well then, kill yourself, and you won't discuss. If life displeases you, kill yourself! You live, and cannot understand the meaning of life—then finish it, and do not fool about in life, saying and writing that you do not understand it. You have come into good company where people are contented and know what they are doing; if you find it dull and repulsive—go away!'

Indeed, what are we who are convinced of the necessity of suicide yet do not decide to commit it, but the weakest, most inconsistent, and to put it plainly, the stupidest of men, fussing about with our own stupidity as a fool fusses about with a painted hussy? For our wisdom, however indubitable it may be, has not given us the knowledge of the meaning of our life. But all mankind who sustain life—millions of them—do not doubt the meaning of life.

Indeed, from the most distant time of which I know anything, when life began, people have lived knowing the argument about the vanity of life which has shown me its senselessness, and yet they lived attributing some meaning to it.

From the time when any life began among men they had that meaning of life, and they led that life which has descended to me. All that is in me and around me, all, corporeal and incorporeal, is the fruit of their knowledge of life. Those very instruments of thought with which I consider this life and condemn it were all devised not by me but by them. I myself was born, taught, and brought up thanks to them. They dug out the iron, taught us to cut down the forests, tamed the cows and horses, taught us to sow corn and to live together, organized our life, and taught me to think and speak. And I, their product, fed, supplied with drink, taught by them, thinking with their thoughts and words, have argued that they are an absurdity! 'There is something wrong', said I to myself. 'I have blundered somewhere.' But it was a long time before I could find out where the mistake was.