Исповедь, глава V
RU (ПСС т. 23, canonical)
«Но, может быть, я просмотрел что-нибудь, не понял чего-нибудь? — несколько раз говорил я себе. — Не может же быть, чтобы это состояние отчаяния было свойственно людям». И я искал объяснения на мои вопросы во всех тех знаниях, которые приобрели люди. И я мучительно и долго искал, и не из праздного любопытства, не вяло искал, но искал мучительно, упорно, дни и ночи, — искал, как ищет погибающий человек спасенья, — и ничего не нашел.
Я искал во всех знаниях и не только не нашел, но убедился, что все те, которые так же, как и я, искали в знании, точно так же ничего не нашли. И не только не нашли, но ясно признали, что то самое, что приводило меня в отчаяние — бессмыслица жизни, — есть единственное несомненное знание, доступное человеку.
Я искал везде и, благодаря жизни, проведенной в учении, а также тому, что, по связям своим с миром ученым, мне были доступны сами ученые всех разнообразных отраслей знания, не отказывавшиеся открывать мне все свои знания не только в книгах, но и в беседах, — я узнал всё то, что на вопрос жизни отвечает знание.
Долго я никак не мог поверить тому, что знание ничего другого не отвечает на вопросы жизни, как то, что оно отвечает. Долго мне казалось, вглядываясь в важность и серьезность тона науки, утверждавшей свои положения, не имеющие ничего общего с вопросами человеческой жизни, что я чего-нибудь не понимаю. Долго я робел перед знанием, и мне казалось, что несоответственность ответов моим вопросам происходит не по вине знания, а от моего невежества; но дело было для меня не шуточное, не забава, а дело всей моей жизни, и я волей-неволей был приведен к убеждению, что вопросы мои — одни законные вопросы, служащие основой всякого знания, и что виноват не я с моими вопросами, а наука, если она имеет притязательность отвечать на эти вопросы.
Вопрос мой — тот, который в пятьдесят лет привел меня к самоубийству, был самый простой вопрос, лежащий в душе каждого человека, от глупого ребенка до мудрейшего старца, — тот вопрос, без которого жизнь невозможна, как я и испытал это на деле. Вопрос состоит в том: «Что выйдет из того, что я делаю нынче, что буду делать завтра, — что выйдет из всей моей жизни?»
Иначе выраженный, вопрос будет такой: «Зачем мне жить, зачем чего-нибудь желать, зачем что-нибудь делать?» Еще иначе выразить вопрос можно так: «Есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожался бы неизбежно предстоящей мне смертью?»
На этот-то, один и тот же, различно выраженный вопрос я искал ответа в человеческом знании. И я нашел, что по отношению к этому вопросу все человеческие знания разделяются как бы на две противоположные полусферы, на двух противоположных концах которых находятся два полюса: один — отрицательный, другой — положительный; но что ни на том, ни на другом полюсе нет ответов на вопросы жизни.
Один ряд знаний как бы и не признает вопроса, но зато ясно и точно отвечает на свои независимо поставленные вопросы: это — ряд знаний опытных, и на крайней точке их стоит математика; другой ряд знаний признает вопрос, но не отвечает на него: это — ряд знаний умозрительных, и на крайней их точке — метафизика.
С ранней молодости меня занимали умозрительные знания, но потом и математические и естественные науки привлекли меня, и пока я не поставил себе ясно своего вопроса, пока вопрос этот не вырос сам во мне, требуя настоятельно разрешения, до тех пор я удовлетворялся теми подделками ответов на вопрос, которые дает знание.
То, в области опытной, я говорил себе: «Всё развивается, дифференцируется, идет к усложнению и усовершенствованию, и есть законы, руководящие этим ходом. Ты — часть целого. Познав, насколько возможно, целое и познав закон развития, ты познаешь и свое место в этом целом, и самого себя». Как ни совестно мне признаться, но было время, когда я как будто удовлетворялся этим. Это было то самое время, когда я сам усложнялся и развивался. Мускулы мои росли и укреплялись, память обогащалась, способность мышления и понимания увеличивалась, я рос и развивался, и, чувствуя в себе этот рост, мне естественно было думать, что это-то и есть закон всего мира, в котором я найду разрешение и вопросов моей жизни. Но пришло время, когда рост во мне прекратился — я почувствовал, что не развиваюсь, а ссыхаюсь, мускулы мои слабеют, зубы падают, — и я увидал, что этот закон не только ничего мне не объясняет, но что и закона такого никогда не было и не могло быть, а что я принял за закон то, что нашел в себе в известную пору жизни. Я строже отнесся к определению этого закона; и мне ясно стало, что законов бесконечного развития не может быть; ясно стало, что сказать: в бесконечном пространстве и времени всё развивается, совершенствуется, усложняется, дифференцируется, — это значит ничего не сказать. Всё это — слова без значения, ибо в бесконечном нет ни сложного, ни простого, ни переда, ни зада, ни лучше, ни хуже.
Главное же то, что вопрос мой личный: что я такое с моими желаниями? — оставался уже совсем без ответа. И я понял, что знания эти очень интересны, очень привлекательны, но что точны и ясны эти знания обратно пропорционально их приложимости к вопросам жизни: чем менее они приложимы к вопросам жизни, тем они точнее и яснее, чем более они пытаются давать решения на вопросы жизни, тем более они становятся неясными и непривлекательными. Если обратишься к той отрасли этих знаний, которые пытаются давать решения на вопросы жизни, — к физиологии, психологии, биологии, социологии, — то тут встречаешь поражающую бедность мысли, величайшую неясность, ничем не оправданную притязательность на решение неподлежащих вопросов и беспрестанные противоречия одного мыслителя с другими и даже с самим собою. Если обратишься к отрасли знаний, не занимающихся разрешением вопросов жизни, но отвечающих на свои научные, специальные вопросы, то восхищаешься силой человеческого ума, но знаешь вперед, что ответов на вопросы жизни нет. Эти знания прямо игнорируют вопрос жизни. Они говорят: «На то, что ты такое и зачем ты живешь, мы не имеем ответов и этим не занимаемся; а вот если тебе нужно знать законы света, химических соединений, законы развития организмов, если тебе нужно знать законы тел, их форм и отношение чисел и величин, если тебе нужно знать законы своего ума, то на всё это у нас есть ясные, точные и несомненные ответы».
Вообще отношение наук опытных к вопросу жизни может быть выражено так: Вопрос: Зачем я живу? — Ответ: В бесконечно большом пространстве, в бесконечно долгое время, бесконечно малые частицы видоизменяются в бесконечной сложности, и когда ты поймешь законы этих видоизменений, тогда поймешь, зачем ты живешь.
То, в области умозрительной, я говорил себе: «Всё человечество живет и развивается на основании духовных начал, идеалов, руководящих его. Эти идеалы выражаются в религиях, в науках, искусствах, формах государственности. Идеалы эти все становятся выше и выше, и человечество идет к высшему благу. Я — часть человечества, и потому призвание мое состоит в том, чтобы содействовать сознанию и осуществлению идеалов человечества». И я во время слабоумия своего удовлетворялся этим; но как скоро ясно восстал во мне вопрос жизни, вся эта теория мгновенно рушилась. Не говоря о той недобросовестной неточности, при которой знания этого рода выдают выводы, сделанные из изучения малой части человечества, за общие выводы, не говоря о взаимной противоречивости разных сторонников этого воззрения о том, в чем состоят идеалы человечества, — странность, чтобы не сказать — глупость, этого воззрения состоит в том, что для того, чтоб ответить на вопрос, предстоящий каждому человеку: «что я такое» или: «зачем я живу», или: «что мне делать», — человек должен прежде разрешить вопрос: «что такое жизнь всего неизвестного ему человечества, из которой ему известна одна крошечная часть в один крошечный период времени». Для того чтобы понять, что он такое, человек должен прежде понять, что такое всё это таинственное человечество, состоящее из таких же людей, как и он сам, не понимающих самих себя.
Должен сознаться, что было время, когда я верил этому. Это было то время, когда у меня были свои излюбленные идеалы, оправдывавшие мои прихоти, и я старался придумать такую теорию, по которой я мог бы смотреть на свои прихоти, как на закон человечества. Но как скоро восстал в моей душе вопрос жизни во всей ясности, ответ этот тотчас же разлетелся прахом. И я понял, что как в науках опытных есть настоящие науки и полунауки, пытающиеся давать ответы на не подлежащие им вопросы, так и в этой области я понял, что есть целый ряд самых распространенных знаний, старающихся отвечать на не подлежащие вопросы. Полунауки этой области — науки юридические, социальные, исторические — пытаются разрешать вопросы человека тем, что они мнимо, каждая по-своему разрешают вопрос жизни всего человечества.
Но как в области опытных знаний человек, искренно спрашивающий, как мне жить, не может удовлетвориться ответом: изучи в бесконечном пространстве бесконечные по времени и сложности изменения бесконечных частиц, и тогда ты поймешь свою жизнь, точно так же не может искренний человек удовлетвориться ответом: изучи жизнь всего человечества, которого ни начала, ни конца мы не можем знать и малой части которого мы не знаем, и тогда ты поймешь свою жизнь. И точно так же, как в полунауках опытных, и эти полунауки тем более исполнены неясностей, неточностей, глупостей и противоречий, чем далее они уклоняются от своих задач. Задача опытной науки есть причинная последовательность материальных явлений. Стоит опытной науке ввести вопрос о конечной причине, и получается чепуха. Задача умозрительной науки есть сознание беспричинной сущности жизни. Стоит ввести исследование причинных явлений, как явления социальные, исторические, и получается чепуха.
Опытная наука тогда только дает положительное знание и являет величие человеческого ума, когда она не вводит в свои исследования конечной причины. И наоборот, умозрительная наука — тогда только наука и являет величие человеческого ума, когда она устраняет совершенно вопросы о последовательности причинных явлений и рассматривает человека только по отношению к конечной причине. Такова в этой области наука, составляющая полюс этой полусферы, — метафизика, или умозрительная философия. Наука эта ясно ставит вопрос: что такое я и весь мир? и зачем я и зачем весь мир? И с тех пор как она есть, она отвечает всегда одинаково. Идеями ли, субстанцией ли, духом ли, волею ли называет философ сущность жизни, находящуюся во мне и во всем существующем, философ говорит одно, что эта сущность есть и что я есть та же сущность; но зачем она, он не знает, и не отвечает, если он точный мыслитель. Я спрашиваю: Зачем быть этой сущности? Что выйдет из того, что она есть и будет?.. И философия не только не отвечает, а сама только это и спрашивает. И если она — истинная философия, то вся ее работа только в том и состоит, чтоб ясно поставить этот вопрос. И если она твердо держится своей задачи, то она и не может отвечать иначе на вопрос: «что такое я и весь мир?» — «всё и ничто»; а на вопрос: «зачем существует мир и зачем существую я?» — «не знаю».
Так что, как я ни верти теми умозрительными ответами философии, я никак не получу ничего похожего на ответ, — и не потому, что, как в области ясной, опытной, ответ относится не до моего вопроса, а потому, что тут, хотя вся работа умственная направлена именно на мой вопрос, ответа нет, и вместо ответа получается тот же вопрос, только в усложненной форме.
EN (Maude)
'BUT perhaps I have overlooked something, or misunderstood something?' said I to myself several times. 'It cannot be that this condition of despair is natural to man!' And I sought for an explanation of these problems in all the branches of knowledge acquired by men. I sought painfully and long, not from idle curiosity or listlessly, but painfully and persistently day and night—sought as a perishing man seeks for safety—and I found nothing.
I sought in all the sciences, but far from finding what I wanted, became convinced that all who like myself had sought in knowledge for the meaning of life had found nothing. And not only had they found nothing, but they had plainly acknowledged that the very thing which made me despair—namely the senselessness of life—is the one indubitable thing man can know.
I sought everywhere; and thanks to a life spent in learning, and thanks also to my relations with the scholarly world, I had access to scientists and scholars in all branches of knowledge, and they readily showed me all their knowledge, not only in books but also in conversation, so that I had at my disposal all that science has to say on this question of life.
I was long unable to believe that it gives no other reply to life's questions than that which it actually does give. It long seemed to me, when I saw the important and serious air with which science announces its conclusions which have nothing in common with the real questions of human life, that there was something I had not understood. I long was timid before science, and it seemed to me that the lack of conformity between the answers and my questions arose not by the fault of science but from my ignorance, but the matter was for me not a game or an amusement but one of life and death, and I was involuntarily brought to the conviction that my questions were the only legitimate ones, forming the basis of all knowledge, and that I with my questions was not to blame, but science if it pretends to reply to those questions.
My question—that which at the age of fifty brought me to the verge of suicide—was the simplest of questions, lying in the soul of every man from the foolish child to the wisest elder: it was a question without an answer to which one cannot live, as I had found by experience. It was: 'What will come of what I am doing to-day or shall do to-morrow? What will come of my whole life?'
Differently expressed, the question is: 'Why should I live, why wish for anything, or do anything?' It can also be expressed thus: 'Is there any meaning in my life that the inevitable death awaiting me does not destroy?'
To this one question, variously expressed, I sought an answer in science. And I found that in relation to that question all human knowledge is divided as it were into two opposite hemispheres at the ends of which are two poles: the one a negative and the other a positive; but that neither at the one nor the other pole is there an answer to life's questions.
The one series of sciences seems not to recognize the question, but replies clearly and exactly to its own independent questions: that is the series of experimental sciences, and at the extreme end of it stands mathematics. The other series of sciences recognizes the question, but does not answer it; that is the series of abstract sciences, and at the extreme end of it stands metaphysics.
From early youth I had been interested in the abstract sciences, but later the mathematical and natural sciences attracted me, and until I put my question definitely to myself, until that question had itself grown up within me urgently demanding a decision, I contented myself with those counterfeit answers which science gives.
Now in the experimental sphere I said to myself: 'Everything develops and differentiates itself, moving towards complexity and perfection, and there are laws directing this movement. You are a part of the whole. Having learnt as far as possible the whole, and having learnt the law of evolution, you will understand also your place in the whole and will know yourself.' Ashamed as I am to confess it, there was a time when I seemed satisfied with that. It was just the time when I was myself becoming more complex and was developing. My muscles were growing and strengthening, my memory was being enriched, my capacity to think and understand was increasing, I was growing and developing; and feeling this growth in myself it was natural for me to think that such was the universal law in which I should find the solution of the question of my life. But a time came when the growth within me ceased. I felt that I was not developing, but fading, my muscles were weakening, my teeth falling out, and I saw that the law not only did not explain anything to me, but that there never had been or could be such a law, and that I had taken for a law what I had found in myself at a certain period of my life. I regarded the definition of that law more strictly, and it became clear to me that there could be no law of endless development; it became clear that to say, 'in infinite space and time everything develops, becomes more perfect and more complex, is differentiated', is to say nothing at all. These are all words with no meaning, for in the infinite there is neither complex nor simple, neither forward nor backward, nor better or worse.
Above all, my personal question, 'What am I with my desires?' remained quite unanswered. And I understood that those sciences are very interesting and attractive, but that they are exact and clear in inverse proportion to their applicability to the question of life: the less their applicability to the question of life, the more exact and clear they are, while the more they try to reply to the question of life, the more obscure and unattractive they become. If one turns to the division of sciences which attempt to reply to the questions of life—to physiology, psychology, biology, sociology—one encounters an appalling poverty of thought, the greatest obscurity, a quite unjustifiable pretension to solve irrelevant questions, and a continual contradiction of each authority by others and even by himself. If one turns to the branches of science which are not concerned with the solution of the questions of life, but which reply to their own special scientific questions, one is enraptured by the power of man's mind, but one knows in advance that they give no reply to life's questions. Those sciences simply ignore life's questions. They say: 'To the question of what you are and why you live we have no reply, and are not occupied with that; but if you want to know the laws of light, of chemical combinations, the laws of development of organisms, if you want to know the laws of bodies and their form, and the relation of numbers and quantities, if you want to know the laws of your mind, to all that we have clear, exact and unquestionable replies.'
In general the relation of the experimental sciences to life's question may be expressed thus: Question: 'Why do I live?' Answer: 'In infinite space, in infinite time, infinitely small particles change their forms in infinite complexity, and when you have understood the laws of those mutations of form you will understand why you live on the earth.'
Then in the sphere of abstract science I said to myself: 'All humanity lives and develops on the basis of spiritual principles and ideals which guide it. Those ideals are expressed in religions, in sciences, in arts, in forms of government. Those ideals become more and more elevated, and humanity advances to its highest welfare. I am part of humanity, and therefore my vocation is to forward the recognition and the realization of the ideals of humanity.' And at the time of my weak-mindedness I was satisfied with that; but as soon as the question of life presented itself clearly to me, those theories immediately crumbled away. Not to speak of the unscrupulous obscurity with which those sciences announce conclusions formed on the study of a small part of mankind as general conclusions; not to speak of the mutual contradictions of different adherents of this view as to what are the ideals of humanity; the strangeness, not to say stupidity, of the theory consists in the fact that in order to reply to the question facing each man: 'What am I?' or 'Why do I live?' or 'What must I do?' one has first to decide the question: 'What is the life of the whole?' (which is to him unknown and of which he is acquainted with one tiny part in one minute period of time). To understand what he is, man must first understand all this mysterious humanity, consisting of people such as himself who do not understand one another.
I have to confess that there was a time when I believed this. It was the time when I had my own favourite ideals justifying my own caprices, and I was trying to devise a theory which would allow one to consider my caprices as the law of humanity. But as soon as the question of life arose in my soul in full clearness that reply at once flew to dust. And I understood that as in the experimental sciences there are real sciences, and semi-sciences which try to give answers to questions beyond their competence, so in this sphere there is a whole series of most diffused sciences which try to reply to irrelevant questions. Semi-sciences of that kind, the juridical and the social-historical, endeavour to solve the questions of a man's life by pretending to decide, each in its own way, the question of the life of all humanity.
But as in the sphere of man's experimental knowledge one who sincerely inquires how he is to live cannot be satisfied with the reply—'Study in endless space the mutations, infinite in time and in complexity, of innumerable atoms, and then you will understand your life'—so also a sincere man cannot be satisfied with the reply: 'Study the whole life of humanity of which we cannot know either the beginning or the end, of which we do not even know a small part, and then you will understand your own life.' And like the experimental semi-sciences, so these other semi-sciences are the more filled with obscurities, inexactitudes, stupidities, and contradictions, the further they diverge from the real problems. The problem of experimental science is the sequence of cause and effect in material phenomena. It is only necessary for experimental science to introduce the question of a final cause for it to become nonsensical. The problem of abstract science is the recognition of the primordial essence of life. It is only necessary to introduce the investigation of consequential phenomena (such as social and historical phenomena) and it also becomes nonsensical.
Experimental science only then gives positive knowledge and displays the greatness of the human mind when it does not introduce into its investigations the question of an ultimate cause. And, on the contrary, abstract science is only then science and displays the greatness of the human mind when it puts quite aside questions relating to the consequential causes of phenomena and regards man solely in relation to an ultimate cause. Such in this realm of science—forming the pole of the sphere—is metaphysics or philosophy. That science states the question clearly: 'What am I, and what is the universe? And why do I exist, and why does the universe exist?' And since it has existed it has always replied in the same way. Whether the philosopher calls the essence of life existing within me, and in all that exists, by the name of 'idea', or 'substance', or 'spirit', or 'will', he says one and the same thing: that this essence exists and that I am of that same essence; but why it is he does not know, and does not say, if he is an exact thinker. I ask: 'Why should this essence exist? What results from the fact that it is and will be?' ... And philosophy not merely does not reply, but is itself only asking that question. And if it is real philosophy all its labour lies merely in trying to put that question clearly. And if it keeps firmly to its task it cannot reply to the question otherwise than thus: 'What am I, and what is the universe?' 'All and nothing'; and to the question 'Why?' by 'I do not know'.
So that however I may turn these replies of philosophy, I can never obtain anything like an answer—and not because, as in the clear experimental sphere, the reply does not relate to my question, but because here, though all the mental work is directed just to my question, there is no answer, but instead of an answer one gets the same question, only in a complex form.