Исповедь, глава IV

RU (ПСС т. 23, canonical)

Жизнь моя остановилась. Я мог дышать, есть, пить, спать, и не мог не дышать, не есть, не пить, не спать; но жизни не было, потому что не было таких желаний, удовлетворение которых я находил бы разумным. Если я желал чего, то я вперед знал, что, удовлетворю или не удовлетворю мое желание, из этого ничего не выйдет.

Если бы пришла волшебница и предложила мне исполнить мои желания, я бы не знал, что сказать. Если есть у меня не желания, но привычки желаний прежних, в пьяные минуты, то я в трезвые минуты знаю, что это — обман, что нечего желать. Даже узнать истину я не мог желать, потому что я догадывался, в чем она состояла. Истина была то, что жизнь есть бессмыслица.

Я как будто жил-жил, шел-шел и пришел к пропасти и ясно увидал, что впереди ничего нет, кроме погибели. И остановиться нельзя, и назад нельзя, и закрыть глаза нельзя, чтобы не видать, что ничего нет впереди, кроме обмана жизни и счастья и настоящих страданий и настоящей смерти — полного уничтожения.

Жизнь мне опостылела — какая-то непреодолимая сила влекла меня к тому, чтобы как-нибудь избавиться от нее. Нельзя сказать, чтоб я хотел убить себя. Сила, которая влекла меня прочь от жизни, была сильнее, полнее, общее хотенья. Это была сила, подобная прежнему стремлению жизни, только в обратном отношении. Я всеми силами стремился прочь от жизни. Мысль о самоубийстве пришла мне так же естественно, как прежде приходили мысли об улучшении жизни. Мысль эта была так соблазнительна, что я должен был употреблять против себя хитрости, чтобы не привести ее слишком поспешно в исполнение. Я не хотел торопиться только потому, что хотелось употребить все усилия, чтобы распутаться! Если не распутаюсь, то всегда успею, говорил я себе. И вот тогда я, счастливый человек, вынес из своей комнаты шнурок, где я каждый вечер бывал один, раздеваясь, чтобы не повеситься на перекладине между шкапами, и перестал ходить с ружьем на охоту, чтобы не соблазниться слишком лёгким способом избавления себя от жизни. Я сам не знал, чего я хочу: я боялся жизни, стремился прочь от нее и, между тем, чего-то еще надеялся от нее.

И это сделалось со мной в то время, когда со всех сторон было у меня то, что считается совершенным счастьем: это было тогда, когда мне не было пятидесяти лет. У меня была добрая, любящая и любимая жена, хорошие дети, большое имение, которое без труда с моей стороны росло и увеличивалось. Я был уважаем близкими и знакомыми, больше чем когда-нибудь прежде, был восхваляем чужими и мог считать, что я имею известность, без особенного самообольщения. При этом я не только не был телесно или духовно нездоров, но, напротив, пользовался силой и духовной, и телесной, какую я редко встречал в своих сверстниках: телесно я мог работать на покосах, не отставая от мужиков; умственно я мог работать по восьми — десяти часов подряд, не испытывая от такого напряжения никаких последствий. И в таком положении я пришел к тому, что не мог жить и, боясь смерти, должен был употреблять хитрости против себя, чтобы не лишить себя жизни.

Душевное состояние это выражалось для меня так: жизнь моя есть какая-то кем-то сыгранная надо мной глупая и злая шутка. Несмотря на то, что я не признавал никакого «кого-то», который бы меня сотворил, эта форма представления, что кто-то надо мной подшутил зло и глупо, произведя меня на свет, была самая естественная мне форма представления.

Невольно мне представлялось, что там где-то есть кто-то, который теперь потешается, глядя на меня, как я целые 30—40 лет жил, жил учась, развиваясь, возрастая телом и духом, и как я теперь, совсем окрепнув умом, дойдя до той вершины жизни, с которой открывается вся она, — как я дурак-дураком стою на этой вершине, ясно понимая, что ничего в жизни и нет, и не было, и не будет. «А ему смешно...»

Но есть ли, или нет этот кто-нибудь, который смеется надо мной, мне от этого не легче. Я не мог придать никакого разумного смысла ни одному поступку, ни всей моей жизни. Меня только удивляло то, как мог я не понимать этого в самом начале. Всё это так давно всем известно. Не нынче-завтра придут болезни, смерть (и приходили уже) на любимых людей, на меня, и ничего не останется, кроме смрада и червей. Дела мои, какие бы они ни были, все забудутся — раньше, позднее, да и меня не будет. Так из чего же хлопотать? Как может человек не видеть этого и жить — вот что удивительно! Можно жить только, покуда пьян жизнью; а как протрезвишься, то нельзя не видеть, что все это — только обман, и глупый обман! Вот именно, что ничего даже нет смешного и остроумного, а просто — жестоко и глупо.

Давно уже рассказана восточная басня про путника, застигнутого в степи разъяренным зверем. Спасаясь от зверя, путник вскакивает в безводный колодезь, но на дне колодца видит дракона, разинувшего пасть, чтобы пожрать его. И несчастный, не смея вылезть, чтобы не погибнуть от разъяренного зверя, не смея и спрыгнуть на дно колодца, чтобы не быть пожранным драконом, ухватывается за ветви растущего в расщелинах колодца дикого куста и держится на нем. Руки его ослабевают, и он чувствует, что скоро должен будет отдаться погибели, с обеих сторон ждущей его; но он всё держится, и пока он держится, он оглядывается и видит, что две мыши, одна черная, другая белая, равномерно обходя стволину куста, на котором он висит, подтачивают ее. Вот-вот сам собой обломится и оборвется куст, и он упадет в пасть дракону. Путник видит это и знает, что он неминуемо погибнет; но пока он висит, он ищет вокруг себя и находит на листьях куста капли меда, достает их языком и лижет их. Так и я держусь за ветки жизни, зная, что неминуемо ждет дракон смерти, готовый растерзать меня, и не могу понять, зачем я попал на это мучение. И я пытаюсь сосать тот мед, который прежде утешал меня; но этот мед уже не радует меня, а белая и черная мышь — день и ночь — подтачивают ветку, за которую я держусь. Я ясно вижу дракона, и мед уже не сладок мне. Я вижу одно — неизбежного дракона и мышей, — и не могу отвратить от них взор. И это не басня, а это истинная, неоспоримая и всякому понятная правда.

Прежний обман радостей жизни, заглушавший ужас дракона, уже не обманывает меня. Сколько ни говори мне: ты не можешь понять смысла жизни, не думай, живи, — я не могу делать этого, потому что слишком долго делал это прежде. Теперь я не могу не видеть дня и ночи, бегущих и ведущих меня к смерти. Я вижу это одно, потому что это одно — истина. Остальное всё — ложь.

Те две капли меда, которые дольше других отводили мне глаза от жестокой истины — любовь к семье и к писательству, которое я называл искусством, — уже не сладки мне.

«Семья»... — говорил я себе; — но семья — жена, дети; они тоже люди. Они находятся в тех же самых условиях, в каких и я: они или должны жить во лжи, или видеть ужасную истину. Зачем же им жить? Зачем мне любить их, беречь, растить и блюсти их? Для того же отчаяния, которое во мне, или для тупоумия! Любя их, я не могу скрывать от них истины, — всякий шаг в познании ведет их к этой истине. А истина — смерть.

«Искусство, поэзия?..» Долго под влиянием успеха похвалы людской я уверял себя, что это — дело, которое можно делать, несмотря на то, что придет смерть, которая уничтожит всё — и меня, и мои дела, и память о них; но скоро я увидал, что и это — обман. Мне было ясно, что искусство есть украшение жизни, заманка к жизни. Но жизнь потеряла для меня свою заманчивость, как же я могу заманивать других? Пока я не жил своею жизнью, а чужая жизнь несла меня на своих волнах, пока я верил, что жизнь имеет смысл, хоть я и не умею выразить его, — отражения жизни всякого рода в поэзии и искусствах доставляли мне радость, мне весело было смотреть на жизнь в это зеркальце искусства; но когда я стал отыскивать смысл жизни, когда я почувствовал необходимость самому жить, — зеркальце это стало мне или ненужно, излишне и смешно, или мучительно. Мне нельзя уже было утешаться тем, что я в зеркальце вижу, что положение мое глупо и отчаянно. Хорошо мне было радоваться этому, когда в глубине души я верил, что жизнь моя имеет смысл. Тогда эта игра светов и теней — комического, трагического, трогательного, прекрасного, ужасного в жизни — потешала меня. Но когда я знал, что жизнь бессмысленна и ужасна, — игра в зеркальце не могла уже забавлять меня. Никакая сладость меда не могла быть сладка мне, когда я видел дракона и мышей, подтачивающих мою опору.

Но и этого мало. Если б я просто понял, что жизнь не имеет смысла, я спокойно бы мог знать это, мог бы знать, что это — мой удел. Но я не мог успокоиться на этом. Если б я был как человек, живущий в лесу, из которого он знает, что нет выхода, я бы мог жить; но я был как человек, заблудившийся в лесу, на которого нашел ужас оттого, что он заблудился, и он мечется, желая выбраться на дорогу, знает, что всякий шаг еще больше путает его, и не может не метаться.

Вот это было ужасно. И чтоб избавиться от этого ужаса, я хотел убить себя. Я испытывал ужас перед тем, что ожидает меня — знал, что этот ужас ужаснее самого положения, но не мог отогнать его и не мог терпеливо ожидать конца. Как ни убедительно было рассуждение о том, что всё равно разорвется сосуд в сердце или лопнет что-нибудь, и всё кончится, я не мог терпеливо ожидать конца. Ужас тьмы был слишком велик, и я хотел поскорее, поскорее избавиться от него петлей или пулей. И вот это-то чувство сильнее всего влекло меня к самоубийству.

EN (Maude)

MY life came to a standstill. I could breathe, eat, drink, and sleep, and I could not help doing these things; but there was no life, for there were no wishes the fulfilment of which I could consider reasonable. If I desired anything, I knew in advance that whether I satisfied my desire or not, nothing would come of it. Had a fairy come and offered to fulfil my desires I should not have known what to ask. If in moments of intoxication I felt something which, though not a wish, was a habit left by former wishes, in sober moments I knew this to be a delusion and that there was really nothing to wish for. I could not even wish to know the truth, for I guessed of what it consisted. The truth was that life is meaningless. I had as it were lived, lived, and walked, walked, till I had come to a precipice and saw clearly that there was nothing ahead of me but destruction. It was impossible to stop, impossible to go back, and impossible to close my eyes or avoid seeing that there was nothing ahead but suffering and real death—complete annihilation.

It had come to this, that I, a healthy, fortunate man, felt I could no longer live: some irresistible power impelled me to rid myself one way or other of life. I cannot say I wished to kill myself. The power which drew me away from life was stronger, fuller, and more widespread than any mere wish. It was a force similar to the former striving to live, only in a contrary direction. All my strength drew me away from life. The thought of self-destruction now came to me as naturally as thoughts of how to improve my life had come formerly. And it was so seductive that I had to be cunning with myself lest I should carry it out too hastily. I did not wish to hurry, because I wanted to use all efforts to disentangle the matter. 'If I cannot unravel matters, there will always be time.' And it was then that I, a man favoured by fortune, hid a cord from myself lest I should hang myself from the crosspiece of the partition in my room where I undressed alone every evening, and I ceased to go out shooting with a gun lest I should be tempted by so easy a way of ending my life. I did not myself know what I wanted: I feared life, desired to escape from it, yet still hoped something of it.

And all this befell me at a time when all around me I had what is considered complete good fortune. I was not yet fifty; I had a good wife who loved me and whom I loved, good children, and a large estate which without much effort on my part improved and increased. I was respected by my relations and acquaintances more than at any previous time. I was praised by others and without much self-deception could consider that my name was famous. And far from being insane or mentally diseased, I enjoyed on the contrary a strength of mind and body such as I have seldom met with among men of my kind; physically I could keep up with the peasants at mowing, and mentally I could work for eight and ten hours at a stretch without experiencing any ill results from such exertion. And in this situation I came to this—that I could not live, and, fearing death, had to employ cunning with myself to avoid taking my own life.

My mental condition presented itself to me in this way: my life is a stupid and spiteful joke someone has played on me. Though I did not acknowledge a 'someone' who created me, yet such a presentation—that someone had played an evil and stupid joke on me by placing me in the world—was the form of expression that suggested itself most naturally to me.

Involuntarily it appeared to me that there, somewhere, was someone who amused himself by watching how I lived for thirty or forty years: learning, developing, maturing in body and mind, and how, having with matured mental powers reached the summit of life from which it all lay before me, I stood on that summit—like an arch-fool—seeing clearly that there is nothing in life, and that there has been and will be nothing. And he was amused. ...

But whether that 'someone' laughing at me existed or not, I was none the better off. I could give no reasonable meaning to any single action or to my whole life. I was only surprised that I could have avoided understanding this from the very beginning—it has been so long known to all. To-day or to-morrow sickness and death will come (they had come already) to those I love or to me; nothing will remain but stench and worms. Sooner or later my affairs, whatever they may be, will be forgotten, and I shall not exist. Then why go on making any effort? ... How can man fail to see this? And how go on living? That is what is surprising! One can only live while one is intoxicated with life; as soon as one is sober it is impossible not to see that it is all a mere fraud and a stupid fraud! That is precisely what it is: there is nothing either amusing or witty about it, it is simply cruel and stupid.

There is an Eastern fable, told long ago, of a traveller overtaken on a plain by an enraged beast. Escaping from the beast he gets into a dry well, but sees at the bottom of the well a dragon that has opened its jaws to swallow him. And the unfortunate man, not daring to climb out lest he should be destroyed by the enraged beast, and not daring to leap to the bottom of the well lest he should be eaten by the dragon, seizes a twig growing in a crack in the well and clings to it. His hands are growing weaker and he feels he will soon have to resign himself to the destruction that awaits him above or below, but still he clings on. Then he sees that two mice, a black one and a white one, go regularly round and round the stem of the twig to which he is clinging and gnaw at it. And soon the twig itself will snap and he will fall into the dragon's jaws. The traveller sees this and knows that he will inevitably perish; but while still hanging he looks around, sees some drops of honey on the leaves of the twig, reaches them with his tongue and licks them. So I too clung to the twig of life, knowing that the dragon of death was inevitably awaiting me, ready to tear me to pieces; and I could not understand why I had fallen into such torment. I tried to lick the honey which formerly consoled me, but the honey no longer gave me pleasure, and the white and black mice of day and night gnawed at the branch by which I hung. I saw the dragon clearly and the honey no longer tasted sweet. I only saw the unescapable dragon and the mice, and I could not tear my gaze from them. and this is not a fable but the real unanswerable truth intelligible to all.

The deception of the joys of life which formerly allayed my terror of the dragon now no longer deceived me. No matter how often I may be told, 'You cannot understand the meaning of life so do not think about it, but live', I can no longer do it: I have already done it too long. I cannot now help seeing day and night going round and bringing me to death. That is all I see, for that alone is true. All else is false.

The two drops of honey which diverted my eyes from the cruel truth longer than the rest: my love of family, and of writing—art as I called it—were no longer sweet to me.

'Family' ... said I to myself. But my family—wife and children—are also human. They are placed just as I am: they must either live in a lie or see the terrible truth. Why should they live? Why should I love them, guard them, bring them up, or watch them? That they may come to the despair that I feel, or else be stupid? Loving them, I cannot hide the truth from them: each step in knowledge leads them to the truth. And the truth is death.

'Art, poetry?' ... Under the influence of success and the praise of men, I had long assured myself that this was a thing one could do though death was drawing near—death which destroys all things, including my work and its remembrance; but soon I saw that that too was a fraud. It was plain to me that art is an adornment of life, an allurement to life. But life had lost its attraction for me, so how could I attract others? As long as I was not living my own life but was borne on the waves of some other life—as long as I believed that life had a meaning, though one I could not express—the reflection of life in poetry and art of all kinds afforded me pleasure: it was pleasant to look at life in the mirror of art. But when I began to seek the meaning of life and felt the necessity of living my own life, that mirror became for me unnecessary, superfluous, ridiculous, or painful. I could no longer soothe myself with what I now saw in the mirror, namely, that my position was stupid and desperate. It was all very well to enjoy the sight when in the depth of my soul I believed that my life had a meaning. Then the play of lights—comic, tragic, touching, beautiful, and terrible—in life amused me. No sweetness of honey could be sweet to me when I saw the dragon and saw the mice gnawing away my support.

Nor was that all. Had I simply understood that life had no meaning I could have borne it quietly, knowing that that was my lot. But I could not satisfy myself with that. Had I been like a man living in a wood from which he knows there is no exit, I could have lived; but I was like one lost in a wood who, horrified at having lost his way, rushes about wishing to find the road. He knows that each step he takes confuses him more and more, but still he cannot help rushing about.

It was indeed terrible. And to rid myself of the terror I wished to kill myself. I experienced terror at what awaited me—knew that that terror was even worse than the position I was in, but still I could not patiently await the end. However convincing the argument might be that in any case some vessel in my heart would give way, or something would burst and all would be over, I could not patiently await that end. The horror of darkness was too great, and I wished to free myself from it as quickly as possible by noose or bullet. that was the feeling which drew me most strongly towards suicide.