Исповедь, глава II

RU (ПСС т. 23, canonical)

Когда-нибудь я расскажу историю моей жизни — и трогательную и поучительную в эти десять лет моей молодости. Думаю, что многие и многие испытали то же. Я всею душой желал быть хорошим; но я был молод, у меня были страсти, а я был один, совершенно один, когда искал хорошего. Всякий раз, когда я пытался выказывать то, что составляло самые задушевные мои желания: то, что я хочу быть нравственно хорошим, я встречал презрение и насмешки; а как только я предавался гадким страстям, меня хвалили и поощряли. Честолюбие, властолюбие, корыстолюбие, любострастие, гордость, гнев, месть — всё это уважалось. Отдаваясь этим страстям, я становился похож на большого, и я чувствовал, что мною довольны. Добрая тетушка моя, чистейшее существо, с которой я жил, всегда говорила мне, что она ничего не желала бы так для меня, как того, чтоб я имел связь с замужнею женщиной: «rien ne forme un jeune homme comme une liaison avec une femme comme il faut»; еще другого счастия она желала мне, — того, чтоб я был адъютантом, и

лучше всего у государя; и самого большого счастья — того, чтоб я женился на очень богатой девушке и чтоб у меня, вследствие этой женитьбы, было как можно больше рабов.
Без ужаса, омерзения и боли сердечной не могу вспомнить об этих годах. Я убивал людей на войне, вызывал на дуэли, чтоб убить, проигрывал в карты, проедал труды мужиков, казнил их, блудил, обманывал. Ложь, воровство, любодеяния всех родов, пьянство, насилие, убийство... Не было преступления, которого бы я не совершал, и за всё это меня хвалили, считали и считают мои сверстники сравнительно нравственным человеком.

Так я жил десять лет.

В это время я стал писать из тщеславия, корыстолюбия и гордости. В писаниях своих я делал то же самое, что и в жизни. Для того чтобы иметь славу и деньги, для которых я писал, надо было скрывать хорошее и выказывать дурное. Я так и делал. Сколько раз я ухитрялся скрывать в писаниях своих, под видом равнодушия и даже легкой насмешливости, те мои стремления к добру, которые составляли смысл моей жизни. И я достигал этого: меня хвалили.

Двадцати шести лет я приехал после войны в Петербург и сошелся с писателями. Меня приняли как своего, льстили мне. И не успел я оглянуться, как сословные писательские взгляды на жизнь тех людей, с которыми я сошелся, усвоились мною и уже совершенно изгладили во мне все мои прежние попытки сделаться лучше. Взгляды эти под распущенность моей жизни подставили теорию, которая ее оправдывала.

Взгляд на жизнь этих людей, моих сотоварищей по писанию, состоял в том, что жизнь вообще идет развиваясь и что в этом развитии главное участие принимаем мы, люди мысли, а из людей мысли главное влияние имеем мы — художники, поэты. Наше призвание — учить людей. Для того же, чтобы не представился тот естественный вопрос самому себе: что я знаю и чему мне учить, — в теории этой было выяснено, что этого и не нужно знать, а что художник и поэт бессознательно учит. Я считался чудесным художником и поэтом, и потому мне очень естественно было усвоить эту теорию. Я — художник, поэт — писал, учил, сам не зная чему. Мне за это платили деньги, у меня было прекрасное кушанье, помещение, женщины, общество, у меня была слава. Стало быть, то, чему я учил, было очень хорошо.

Вера эта в значение поэзии и в развитие жизни была вера, и я был одним из жрецов ее. Быть жрецом ее было очень выгодно и приятно. И я довольно долго жил в этой вере, не сомневаясь в ее истинности. Но на второй и в особенности на третий год такой жизни я стал сомневаться в непогрешимости этой веры и стал ее исследовать. Первым поводом к сомнению было то, что я стал замечать, что жрецы этой веры не все были согласны между собою. Одни говорили: мы — самые хорошие и полезные учители, мы учим тому, что нужно, а другие учат неправильно. А другие говорили: нет, мы — настоящие, а вы учите неправильно. И они спорили, ссорились, бранились, обманывали, плутовали друг против друга. Кроме того, было много между нами людей и не заботящихся о том, кто прав, кто не прав, а просто достигающих своих корыстных целей с помощью этой нашей деятельности. Всё это заставило меня усомниться в истинности нашей веры.

Кроме того, усомнившись в истинности самой веры писательской, я стал внимательнее наблюдать жрецов ее и убедился, что почти все жрецы этой веры, писатели, были люди безнравственные и, в большинстве, люди плохие, ничтожные по характерам — много ниже тех людей, которых я встречал в моей прежней разгульной и военной жизни — но самоуверенные и довольные собой, как только могут быть довольны люди совсем святые или такие, которые и не знают, что такое святость. Люди мне опротивели, и сам себе я опротивел, и я понял, что вера эта — обман.

Но странно то, что хотя всю эту ложь веры я понял скоро и отрекся от нее, но от чина, данного мне этими людьми, — от чина художника, поэта, учителя, — я не отрекся. Я наивно воображал, что я — поэт, художник, и могу учить всех, сам не зная, чему я учу. Я так и делал.

Из сближения с этими людьми я вынес новый порок — до болезненности развившуюся гордость и сумасшедшую уверенность в том, что я призван учить людей, сам не зная чему.

Теперь, вспоминая об этом времени, о своем настроении тогда и настроении тех людей (таких, впрочем, и теперь тысячи), мне и жалко, и страшно, и смешно, — возникает именно то самое чувство, которое испытываешь в доме сумасшедших.

Мы все тогда были убеждены, что нам нужно говорить и говорить, писать, печатать — как можно скорее, как можно больше, что всё это нужно для блага человечества. И тысячи нас, отрицая, ругая один другого, все печатали, писали, поучая других. И, не замечая того, что мы ничего не знаем, что на самый простой вопрос жизни: что хорошо, что дурно, — мы не знаем, что ответить, мы все, не слушая друг друга, все враз говорили, иногда потакая друг другу и восхваляя друг друга с тем, чтоб и мне потакали и меня похвалили, иногда же раздражаясь и перекрикивая друг друга, точно так, как в сумасшедшем доме.

Тысячи работников дни и ночи из последних сил работали, набирали, печатали миллионы слов, и почта развозила их по всей России, а мы всё еще больше и больше учили, учили и учили и никак не успевали всему научить, и всё сердились, что нас мало слушают.

Ужасно странно, но теперь мне понятно. Настоящим, задушевным рассуждением нашим было то, что мы хотим как можно больше получать денег и похвал. Для достижения этой цели мы ничего другого не умели делать, как только писать книжки и газеты. Мы это и делали. Но для того, чтобы нам делать столь бесполезное дело и иметь уверенность, что мы — очень важные люди, нам надо было еще рассуждение, которое бы оправдывало нашу деятельность. И вот у нас было придумано следующее: всё, что существует, то разумно. Всё же, что существует, всё развивается. Развивается же всё посредством просвещения. Просвещение же измеряется распространением книг, газет. А нам платят деньги и нас уважают за то, что мы пишем книги и газеты, и потому мы — самые полезные и хорошие люди. Рассуждение это было бы очень хорошо, если бы мы все были согласны; но так как на каждую мысль, высказываемую одним, являлась всегда мысль, диаметрально противоположная, высказываемая другим, то это должно бы было заставить нас одуматься. Но мы этого не замечали. Нам платили деньги, и люди нашей партии нас хвалили, — стало быть, мы, каждый из нас, считали себя правыми.

Теперь мне ясно, что разницы с сумасшедшим домом никакой не было; тогда же я только смутно подозревал это, и то только, как и все сумасшедшие, — называл всех сумасшедшими, кроме себя.

EN (Maude)

SOME day I will narrate the touching and instructive history of my life during those ten years of my youth. I think very many people have had a like experience. With all my soul I wished to be good, but I was young, passionate and alone, completely alone when I sought goodness. Every time I tried to express my most sincere desire, which was to be morally good, I met with contempt and ridicule, but as soon as I yielded to low passions I was praised and encouraged.

Ambition, love of power, covetousness, lasciviousness, pride, anger, and revenge—were all respected.

Yielding to those passions I became like the grown-up folk and felt that they approved of me. The kind aunt with whom I lived, herself the purest of beings, always told me that there was nothing she so desired for me as that I should have relations with a married woman: 'Rien ne forme un jeune homme, comme une liaison avec une femme comme il faut.' Another happiness she desired for me was that I should become an aide-de-camp, and if possible aide-de-camp to the Emperor. But the greatest happiness of all would be that I should marry a very rich girl and so become possessed of as many serfs as possible.

I cannot think of those years without horror, loathing and heartache. I killed men in war and challenged men to duels in order to kill them. I lost at cards, consumed the labour of the peasants, sentenced them to punishments, lived loosely, and deceived people. Lying, robbery, adultery of all kinds, drunkenness, violence, murder—there was no crime I did not commit, and in spite of that people praised my conduct and my contemporaries considered and consider me to be a comparatively moral man.

During that time I began to write from vanity, covetousness, and pride. In my writings I did the same as in my life. To get fame and money, for the sake of which I wrote, it was necessary to hide the good and to display the evil. And I did so. How often in my writings I contrived to hide under the guise of indifference, or even of banter, those strivings of mine towards goodness which gave meaning to my life! And I succeeded in this and was praised.

At twenty-six years of age I returned to Petersburg after the war, and met the writers. They received me as one of themselves and flattered me. And before I had time to look round I had adopted the views on life of the set of authors I had come among, and these views completely obliterated all my former strivings to improve—they furnished a theory which justified the dissoluteness of my life.

The view of life of these people, my comrades in authorship, consisted in this: that life in general goes on developing, and in this development we—men of thought—have the chief part; and among men of thought it is we—artists and poets—who have the greatest influence. Our vocation is to teach mankind. And lest the simple question should suggest itself: What do I know, and what can I teach? it was explained in this theory that this need not be known, and that the artist and poet teach unconsciously. I was considered an admirable artist and poet, and therefore it was very natural for me to adopt this theory. I, artist and poet, wrote and taught without myself knowing what. For this I was paid money; I had excellent food, lodging, women, and society; and I had fame, which showed that what I taught was very good.

This faith in the meaning of poetry and in the development of life was a religion, and I was one of its priests. To be its priest was very pleasant and profitable. And I lived a considerable time in this faith without doubting its validity. But in the second and still more in the third year of this life I began to doubt the infallibility of this religion and to examine it. My first cause of doubt was that I began to notice that the priests of this religion were not all in accord among themselves. Some said: We are the best and most useful teachers; we teach what is needed, but the others teach wrongly. Others said: No! we are the real teachers, and you teach wrongly. And they disputed, quarrelled, abused, cheated, and tricked one another. There were also many among us who did not care who was right and who was wrong, but were simply bent on attaining their covetous aims by means of this activity of ours. All this obliged me to doubt the validity of our creed.

Moreover, having begun to doubt the truth of the authors' creed itself, I also began to observe its priests more attentively, and I became convinced that almost all the priests of that religion, the writers, were immoral, and for the most part men of bad, worthless character, much inferior to those whom I had met in my former dissipated and military life; but they were self-confident and self-satisfied as only those can be who are quite holy or who do not know what holiness is. These people revolted me, I became revolting to myself, and I realized that that faith was a fraud.

But strange to say, though I understood this fraud and renounced it, yet I did not renounce the rank these people gave me: the rank of artist, poet, and teacher. I naïvely imagined that I was a poet and artist and could teach everybody without myself knowing what I was teaching, and I acted accordingly.

From my intimacy with these men I acquired a new vice: abnormally developed pride and an insane assurance that it was my vocation to teach men, without knowing what.

To remember that time, and my own state of mind and that of those men (though there are thousands like them to-day), is sad and terrible and ludicrous, and arouses exactly the feeling one experiences in a lunatic asylum.

We were all then convinced that it was necessary for us to speak, write, and print as quickly as possible and as much as possible, and that it was all wanted for the good of humanity. And thousands of us, contradicting and abusing one another, all printed and wrote—teaching others. And without noticing that we knew nothing, and that to the simplest of life's questions: What is good and what is evil? we did not know how to reply, we all talked at the same time, not listening to one another, sometimes seconding and praising one another in order to be seconded and praised in turn, sometimes getting angry with one another—just as in a lunatic asylum.

Thousands of workmen laboured to the extreme limit of their strength day and night, setting the type and printing millions of words which the post carried all over Russia, and we still went on teaching and could in no way find time to teach enough, and were always angry that sufficient attention was not paid us.

It was terribly strange, but is now quite comprehensible. Our real innermost concern was to get as much money and praise as possible. To gain that end we could do nothing except write books and papers. So we did that. But in order to do such useless work and to feel assured that we were very important people we required a theory justifying our activity. And so among us this theory was devised: 'All that exists is reasonable. All that exists develops. And it all develops by means of Culture. And Culture is measured by the circulation of books and newspapers. And we are paid money and are respected because we write books and newspapers, and therefore we are the most useful and the best of men.' This theory would have been all very well if we had been unanimous, but as every thought expressed by one of us was always met by a diametrically opposite thought expressed by another, we ought to have been driven to reflection. But we ignored this; people paid us money and those on our side praised us, so each of us considered himself justified.

It is now clear to me that this was just as in a lunatic asylum; but then I only dimly suspected this, and like all lunatics, simply called all men lunatics except myself.